Информационно-психологические операции давно перестали быть инструментом массового воздействия. Всё чаще они применяются точечно — против конкретных людей. Не для того, чтобы убедить общество, а чтобы создать формальные основания для давления, преследования и последующего уголовного вмешательства.
Современная ИПСО — это не вбросы и не пропаганда в классическом смысле. Это управляемая цепочка действий, где каждое звено выглядит легитимным, а результат — разрушительным.
- Слово как отправная точка
Всё начинается с публикации.
Как правило — в медиаресурсе, формально независимом, но фактически встроенном в систему.
Текст редко содержит прямые обвинения. Используются другие приёмы:
намёки и недосказанность;
вырывание фактов из контекста;
эмоциональные маркеры;
подмена понятий.
Цель этого этапа — не доказать, а обозначить. Создать «след» в информационном пространстве, который можно использовать дальше.
Важно понимать: такая публикация не является расследованием. Она является маркером внимания. - Легализация через цитирование
Далее материал начинает циркулировать внутри системы.
На него ссылаются:
в служебных записках;
в рапортах;
в инициативах «по проверке информации из открытых источников».
На этом этапе публикация перестаёт быть просто текстом.
Она приобретает статус формального повода.
Законодательство во многих странах допускает реагирование органов на сообщения СМИ. Этим и пользуются. Никто не анализирует достоверность источника — достаточно самого факта публикации.
Так слово становится процессуальным аргументом. - Переход к уголовной плоскости
Когда повод создан, начинается следующий этап — процессуальный.
Проверки, вызовы, допросы, сбор «характеризующих материалов».
Информация из публикации используется как контекст, а не как доказательство — но именно она формирует рамку восприятия.
Человек оказывается в ситуации, где он вынужден оправдываться не за действия, а за интерпретации, навязанные через медиапространство.
Уголовное преследование в этой модели не всегда является конечной целью. Иногда достаточно самого факта давления, изоляции, запугивания.
Пример из реальности: как это выглядит на практике
Чтобы понять, как подобные механизмы работают не в теории, а на практике, достаточно обратиться к конкретным историям. Не как к «делам», а как к процессам, растянутым во времени.
История Шавлюка — показательный пример именно такого поэтапного давления. Сегодня она воспринимается уже в контексте уголовного преследования, следственных действий и процессуальных решений. Но если отмотать назад, становится видно: всё началось задолго до появления формальных обвинений.
На раннем этапе не было ни уголовного дела, ни официальных претензий. Было внимание. Точечное, настойчивое, но внешне разрозненное. Отдельные публикации, обсуждения, комментарии — каждый из которых сам по себе не выглядел чем-то исключительным.
Важно: на этом этапе не происходило ничего, что можно было бы назвать преступлением. Речь шла о высказываниях, позициях, интерпретациях — о словах и оценках, которые в нормальной среде остаются в поле публичной дискуссии.
Его слова начинают вырываться из контекста, обсуждаться отдельно от обстоятельств, трактоваться через заранее заданную оптику.
Далее следует то, что обычно остаётся незаметным для внешнего наблюдателя: публикации начинают жить второй жизнью. Они перестают быть просто материалами для читателей и становятся ссылками — сначала неформальными, затем служебными.
К моменту, когда в публичном поле появляется информация о проверках или процессуальных действиях, цепочка уже собрана. Предыдущие тексты начинают использоваться как «фон», «сигналы», «реакция общества», хотя на самом деле они были частью одной и той же логики.
Так сегодняшняя ситуация начинает выглядеть как якобы естественный результат неких действий, а не как итог длительной и управляемой эскалации.
Продолжение — о том, как именно формируется этот первый толчок и почему он почти всегда маскируется под «обычную журналистику».
Повторяющийся паттерн: от слова к уголовному делу
Кейс Олександра Шавлюка и Остапа Стахіва (с источниками)
Далее мы не оцениваем личности и не делаем выводов о виновности.
Мы фиксируем последовательность событий, подтверждённую открытыми источниками.
I. Точка старта: публичная деятельность
Олександр Шавлюк
Публичная активность в медиапространстве, обсуждение правовых аспектов мобилизации, собственная аудитория.
→ Статья, с которой начинается формирование образа
Остап Стахів
Публичная антимобилизационная позиция, общественная активность, собственная сеть сторонников.
II. Медийный этап: «разоблачения» одного типа
В обоих случаях ключевую роль играет серия материалов, выполненных в жанре разоблачения, а не нейтрального репортажа.
Материалы о Стахіве (один и тот же автор):
«Антивакцинатор Стахів створив мережу прихильників для протидії мобілізації»
«Остап Стахів — політик-невдаха та антивакцинатор… детальний розбір Бабеля, СБУ на замітку»
Именно так информационное воздействие начинает работать как подготовительный этап давления — независимо от дальнейшей правовой оценки.
VI. Ключевой элемент паттерна: персональная медийная связка
Отдельного внимания заслуживает авторство публикаций, предшествовавших процессуальным действиям в обоих случаях.
Во всех ключевых этапах медийной кампании против Олександра Шавлюка и Остапа Стахіва фигурирует один и тот же журналист — Олександр М’ясінцев, сотрудник издания Babel. О нем известно немного: учился на журналиста в Лодзе, Польша. В его инстаграм аккаунте нет ничего необычного.
Именно его материалы:
формируют исходный негативный образ;
вводят оценочные характеристики («антивакцинатор», «брехун», «політик-невдаха»);
описывают деятельность героев сюжета как угрозу общественному порядку;
фактически создают информационную рамку, в которой последующие действия силовых органов воспринимаются как «логичное продолжение».
Важно зафиксировать следующее:
между публикациями Александра Мящинцева и последующими уголовными преследованиями существует прямая временная и содержательная связь.
Речь идёт не о случайном совпадении, а о последовательности:
За полгода до начала официальных следственных действий оявляется развернутый «разоблачительный» материал от одного и того же медиаработника;
В нём подробно описывается деятельность человека как социально опасная, навешиваются социальные ярлыки, практически отсутствуют ссылки на исходники;
Материал активно циркулирует в украинском медиаполе;
После этого следуют обыски, подозрения, обвинения, аресты.
В кейсах Александра Шавлюка и Остапа Стахива это подтверждается публично:
сначала серия публикаций Babel,
затем — действия Нацполиции и СБУ,
далее — суды и СИЗО.
Стоит отметить, что публичная активность Александра Мящинцева после публикации этих материалов резко закончилась, и поиск по открытым данным не даёт возможности увидеть его новые аналогичные материалы, если они, разумеется , существуют.
VII. Почему это принципиально важно
Фиксация этой связи необходима не для «разоблачения журналиста», а для понимания того, как именно запускается репрессивная цепочка:
медиа → общественное мнение → легитимация силовых действий.
В такой конструкции журналист перестаёт быть наблюдателем и становится первичным триггером процесса, независимо от того, осознаёт он это или нет.
Именно на этом этапе ИПСО перестаёт быть абстрактным понятием и приобретает практическую форму —
как инструмент давления, где слово становится первым шагом к уголовному делу.
VIII. Медийный контекст: кто и в какой системе производит «разоблачения»
Для корректного анализа влияния отдельных публикаций необходимо рассмотреть само медиа, в рамках которого они создаются.
Онлайн-издание«theБабель» было создано 17 сентября 2018 года.
Проект изначально формировался в орбите одного из крупнейших украинских медиахолдингов — «1+1 медиа».
Главным редактором стал Глеб Гусев, шеф-редактором — Катерина Коберник, которая на тот момент занимала должность заместителя директора департамента новостей «1+1 медиа».
Структура собственности с самого начала включала менеджмент «1+1 медиа» и лиц, представлявших интересы Игоря Коломойского.
В 2019 году доля была консолидирована Ярославом Пахольчуком (50 %), после чего, в конце того же года, редакционная команда покинула проект в связи с прекращением финансирования, а сайт фактически перестал обновляться.
В марте 2020 года состоялся перезапуск издания — уже под названием «Бабель», с новыми инвесторами, новым главным редактором и обновлённой структурой собственности, в которую вошло юридическое лицо, зарегистрированное в Словакии. Формально проект дистанцировался от прежней корпоративной привязки, при этом сохранив ключевых редакторов.
С 2021 года «Бабель» начал сбор пожертвований от читателей и был публично отмечен Институтом массовой информации как ресурс с высоким уровнем соблюдения журналистских стандартов.
После 24 февраля 2022 года редакция работает в условиях войны, частично из-за границы, закрыв русскоязычную версию сайта и запустив англоязычную.
IX. Почему этот контекст имеет значение
Описанная история важна не сама по себе, а как институциональный фон, в рамках которого появляются тексты, запускающие последующие процессы.
«Бабель» — это не маргинальный блог и не анонимный телеграм-канал. Это институционализированное медиа, которое:
имеет историческую связь с крупным медиахолдингом;
пользуется репутацией «стандартного» и «надёжного» источника;
регулярно цитируется другими СМИ;
формирует рамки «допустимого» и «недопустимого» дискурса.
Именно поэтому публикации такого медиа обладают системным эффектом.
Они не просто информируют — они легитимизируют.
Когда материал с чёткой оценочной рамкой выходит в подобном издании, он автоматически:
становится источником для других редакций;
формирует общественный консенсус;
создаёт удобный информационный фундамент для последующих действий государственных органов.
В такой конфигурации журналистский текст перестаёт быть лишь мнением или расследованием.
Он становится первым звеном процесса, который далее переходит в плоскость силовых и уголовно-правовых решений.
Именно в этой точке анализ смещается от вопроса «что написано» к вопросу «что запускается».
X. Почему эти материалы содержат признаки ИПСО
Термин ИПСО (информационно-психологическая специальная операция) часто используют как универсальное обвинение, однако в профессиональном анализе он имеет вполне конкретное содержание. Речь идёт не о «фейках» в лоб и не о прямой пропаганде, а о комплексных информационных действиях, цель которых — сформировать нужное восприятие, поведение и последующие решения.
В рассматриваемых публикациях признаки ИПСО проявляются не в одном элементе, а в их системной совокупности.
- Смена жанра без прямого обозначения
Формально тексты подаются как журналистские материалы — репортажи, аналитика, «разборы биографии».
Фактически же они выполняют функцию оценочного досье.
Ключевой момент:
читателю не сообщают, что он читает не расследование фактов, а интерпретацию с заранее заданной рамкой.
Это типичный приём ИПСО:
оставить форму журналистики, но заменить её содержание на инструмент маркирования. - Персонализация угрозы
Во всех случаях фокус сознательно смещается:
не на явление,
не на проблему,
не на контекст,
а на конкретную фигуру, которая постепенно превращается в символ угрозы.
Используется одинаковая схема:
акцент на биографии;
перечисление «токсичных» ярлыков;
связывание с маргинальными или стигматизированными темами;
намёк на общественную опасность без прямого юридического утверждения.
Таким образом создаётся образ врага, а не предмет для дискуссии. - Предварительная легитимация репрессий
Ключевая функция подобных публикаций — подготовка аудитории.
После выхода материала:
силовые действия больше не выглядят неожиданными;
задержания воспринимаются как «логичное продолжение»;
уголовное преследование кажется «вынужденным».
Это один из базовых признаков ИПСО:
информационный этап предшествует административному и силовому. - Асинхронность ответственности
Авторы и редакция:
не выдвигают прямых обвинений;
не утверждают факты преступления;
формально остаются в рамках допустимой риторики.
При этом последствия для фигурантов — реальные и необратимые.
Это создаёт асимметрию:
информационный источник не несёт ответственности;
объект публикации несёт максимальные последствия.
Именно такая асимметрия характерна для операций психологического давления. - Масштабирование через вторичные источники
После выхода первичного материала:
его начинают цитировать другие медиа;
ссылки используются в комментариях экспертов;
формируется «эхо-контур».
Даже если исходный текст аккуратен по формулировкам,
в совокупности он превращается в доказательную среду, удобную для любых последующих интерпретаций.
XI. Институциональный фактор: почему возникает вопрос о роли силовых структур
На этом этапе важно сделать паузу и зафиксировать:
речь не идёт о прямых обвинениях, утверждениях о заказе или координации. Мы говорим о совпадении логик, а не о доказанных связях.
Тем не менее, при анализе последовательности событий неизбежно возникает вопрос — кто и каким образом оказывается конечным бенефициаром подобных публикаций.
- Совпадение интересов, а не формальных связей
Материалы, о которых идёт речь, обладают одной общей особенностью:
они идеально ложатся в оперативную логику силовых органов, не требуя от них дополнительной публичной аргументации.
После выхода таких текстов государственным структурам не нужно:
объяснять, почему фигурант стал объектом внимания;
формировать общественную поддержку действий;
оправдываться за жёсткость мер.
Информационная работа уже выполнена — неформально и заранее. - Медиа как предварительный фильтр легитимности
В условиях войны и повышенной чувствительности общества к вопросам «безопасности» и «лояльности»
любая силовая активность требует минимального уровня общественного согласия.
Публикации подобного рода выполняют функцию такого фильтра:
они не требуют юридических доказательств;
не формулируют обвинений;
но формируют ощущение «обоснованного подозрения».
Это позволяет государственным органам действовать в более комфортной среде, где вопрос «почему именно сейчас?» уже не возникает. - Асинхронность ролей
Важно отметить ещё одну деталь.
Медиа и силовые структуры действуют в разных временных плоскостях:
журналистский текст выходит первым;
общественная реакция формируется второй;
процессуальные действия следуют позже.
Формально эти процессы независимы.
Фактически — они взаимно усиливают друг друга, даже если не координируются напрямую. - Отсутствие опровержений как фактор
Характерно и то, что после силовых действий:
редакции не возвращаются к теме;
не анализируют последствия собственных публикаций;
не ставят под вопрос пропорциональность мер.
Это создаёт впечатление, что информационная функция текста была исчерпана — он выполнил свою задачу и больше не требует сопровождения. - Почему вопрос возникает сам собой
Ни в одном из рассмотренных случаев мы не видим:
публичных заявлений о давлении со стороны силовых органов;
формальных доказательств координации;
прямых подтверждений участия спецслужб.
И тем не менее, повторяемость сценария заставляет задавать вопросы.
Не о заказе.
Не о «темниках».
А о структурной выгоде.
Когда один и тот же тип публикаций:
предшествует силовым действиям;
формирует общественный консенсус;
исчезает из повестки после арестов,
становится очевидно, что речь идёт не о случайных совпадениях.
Аккуратный вывод
Мы не утверждаем, что конкретные материалы создавались по указанию СБУ или других силовых структур.
Но мы фиксируем следующее:
эти тексты функционируют так, будто встроены в общий контур репрессивной логики государства.
И в условиях, когда слова запускают процессы,
вопрос уже не в том, кто написал текст,
а в том, какую роль он сыграл.
Именно в этой точке анализ смещается от вопроса «что написано» к вопросу «что запускается».
Международный контекст, о котором предпочитают не говорить
Важно зафиксировать: обеспокоенность методами мобилизации в Украине исходит не только от отдельных активистов или журналистов, но и от официальных международных правозащитных институтов.
В 2024–2025 годах Комиссар Совета Европы по правам человека в своих публичных коммуникациях и меморандумах указывал на системные сообщения о нарушениях прав человека, связанных с практиками мобилизации в Украине.
Речь, в частности, шла о:
сообщениях о принудительных методах мобилизации;
жалобах на жёсткое обращение, ограничения свободы передвижения и давление;
необходимости эффективного гражданского и судебного контроля за действиями соответствующих органов;
рисках давления на журналистов и лиц, публично
критикующих практику ТЦК.
Ключевые источники:
Официальная страница Комиссара Совета Европы по Украине
Официальная страница Комиссара Совета Европы по Украине
Заявления и меморандумы Комиссара Совета Европы по правам человека
Позиции Совета Европы по вопросам свободы выражения и давления на журналистов в условиях войны
Дополнительно, в материалах структур ООН также регулярно подчёркивается необходимость соблюдения прав человека при мобилизационных мерах и недопустимость репрессий за публичную критику:
Управление Верховного комиссара ООН по правам человека (Украина)
Показательная деталь
Несмотря на официальный статус этих источников, украинский телемарафон и аффилированные с властью медиа, как правило, обходят подобные документы стороной. Формальных причин для этого может быть множество — от редакционной политики до отсутствия «информационного повода».
Однако в ироничной плоскости ситуация выглядит иначе:
если бы к международным оценкам применялась та же логика, что и к внутренним критикам, то — сугубо гипотетически — пришлось бы рассуждать о возможности уголовно-правовой оценки высказываний европейских комиссаров и международных правозащитных институтов.
Разумеется, это звучит абсурдно — и именно в этом абсурде проявляется избирательность подхода.
Важно подчеркнуть: речь идёт не о Европейской комиссии ЕС, а о Совете Европы — независимой международной организации, чьей прямой задачей является мониторинг соблюдения Европейской конвенции по правам человека.
При этом ежегодные отчёты Европейская комиссия по Украине в рамках евроинтеграционного процесса, как правило, ограничиваются институциональными и правовыми реформами и не содержат детального анализа силовых аспектов мобилизации, что создаёт дополнительный разрыв между правозащитной и политико-административной повесткой.
Почему этот контекст принципиален
Наличие подобных международных оценок означает, что критика методов мобилизации и обсуждение злоупотреблений:
не является маргинальной позицией;
находится в рамках легитимного правозащитного дискурса;
давно зафиксирована на международном уровне.
Именно поэтому дальнейший анализ публикаций, уголовных дел и силовых действий логично переводить
от вопроса «кто сказал» — к вопросу «что запускается после того, как это сказано».
В этой точке журналистский текст перестаёт быть просто публикацией —
и начинает функционировать как первое звено более широкой информационно-административной цепочки.
Личный опыт как часть общего паттерна.
Для меня этот анализ не является абстрактным или внешним наблюдением.
Я оказался внутри той же самой схемы — практически в реальном времени.
Сначала в ряде медиа и публичных обсуждениях меня начали обозначать исключительно в одном ключе — как «ухылянта». Без контекста, без фактов, без попытки разобраться в обстоятельствах.
Со списком публикаций можно ознакомиться здесь:
https://www.stopcor.org/ukr/section-zarubezhom/news-kit-persik-zigriv-uhilyanta-v-karpatah-ta-vryatuvav-jomu-zhittya-10-12-2024.html
https://www.stopcor.org/section-zarubezhom/news-kit-persik-zigriv-uhilyanta-v-karpatah-ta-vryatuvav-jomu-zhittya-10-12-2024.html
https://www.eurointegration.com.ua/news/2024/12/9/7200306/
https://fakty.com.ua/ru/svit/20241209-u-rumuniyi-vryatuvali-ukrayinczya-z-koshenyam-tikav-vid-mobilizacziyi/
https://fakty.com.ua/ua/svit/20241209-u-rumuniyi-vryatuvali-ukrayinczya-z-koshenyam-tikav-vid-mobilizacziyi/
https://www.ukr.net/ru/news/details/criminal/108396198.html
https://kp.ua/ua/incidents/a701893-rumunski-rjatuvalniki-vrjatuvali-v-karpatakh-ukrajintsja-z-koshenjam-cholovik-namahavsja-uniknuti-mobilizatsiji
https://nenka.info/uhylyant-iz-koshenyam-nelegalno-perejshov-kordon-z-rumuniyeyu-ta-ledve-ne-zamerz-istoriya-poryatunku/
https://my.ua/uk/news/cluster/2024-12-10-rumunski-riatuvalniki-vriatuvali-v-karpatakh-ukrayintsia-z-kosheniam-cholovik-namagavsia-uniknuti-mobilizatsiyi
https://www.google.com/amp/s/nv.ua/amp/mobilizaciya-v-ukraine-v-rumynii-spasli-zastryavshego-v-karpatah-uklonista-s-kotenkom-video-50472971.html
https://censor.net/ru/photonews/3524237/v-rumynskih-gorah-spasli-uklonista-iz-ukrainy-s-kot-nkom-detali
https://www.5.ua/ru/myr/khotel-sbezhat-s-kotom-v-horakh-ruminyy-spasly-ukraynskoho-uklonysta-340275.html
https://112.ua/ru/uhilant-z-ukraini-malo-ne-zamerz-na-smert-u-gorah-rumunii-48847
https://www.google.com/amp/s/kp.ua/ua/amp/a701893-rumunski-rjatuvalniki-vrjatuvali-v-karpatakh-ukrajintsja-z-koshenjam-cholovik-namahavsja-uniknuti-mobilizatsiji
https://youtu.be/O0QyJ6bJwew?si=jyPWo8W88ocVdU2f
https://www.google.com/amp/s/news.novyny.live/kit-vriatuvav-ukhilianta-iakii-cherez-gori-tikav-za-kordon-foto-218007.html/amp
https://trueua.info/news/u-rumunskykh-horakh-vryatuvaly-ukhylyanta-z-ukrayiny-vin-zablukav-razom-z-koshenyam-foto
https://ua-reporter.com/news/v-rumynskih-karpatah-edva-ne-zamerz-uhilyant-video
Саме слово стало заміною біографії, позиції та мотивації. Цього виявилося достатньо, щоб сформувати потрібний образ.
Через деякий час після цього до мене вийшов чоловік, якого я знав особисто. Він повідомив, що на нього чинився тиск з метою отримання показань проти мене. Йшлося не про перевірку фактів і не про формальний опит. За його словами, його «ламали» — наполягали на потрібній версії, підштовхували до формулювань, які могли б лягти в основу кримінального провадження.
Діалог фіксувався ситуаційно, прямо коли я перебував на базі рятувальників Salvamont Maramureș у грудні 2025 року, тому прошу з розумінням поставитися до наявності ненормативної лексики .
Я не публікую імен і не розкриваю деталей, які могли б поставити цю людину під загрозу. Але сам факт важливий: інформаційна атака та силовий тиск не йшли паралельно — вони йшли послідовно.
Спочатку — ярлик.
Потім — спроба легітимації цього ярлика через показання.
І тільки після цього — перспектива кримінальної справи.
Саме тому, аналізуючи кейси інших людей, я не можу розглядати їх як «чужі історії». Логіка, інструменти та послідовність дій у них — впізнавані. Вони відтворювані. І вони не залежать від конкретного імені.
У цій точці стає ясно: йдеться не про боротьбу з конкретними «порушниками», а про механізм, який запускається щоразу, коли людина виходить за межі допустимого публічного дискурсу.
XI. Відсутність скоординованої реакції системи: допустимі та недопустимі форми «журналістики»
Для перевірки гіпотези про те, що репресивна реакція держави запускається не за фактом порушень, а за змістом висловлювань, необхідно розглянути контрольні кейси публічних діячів, які:
роками працюють в інформаційному полі;
допускають численні правові та етичні порушення;
використовують лексику, конфлікти та тиск;
при цьому не піддаються силовому чи кримінальному впливу.
Ключовий об’єднуючий фактор цих кейсів — відсутність критики ТЦК та мобілізаційної політики.
Кейс А. Васильевич Володимир Степанович та ГО «Україна проти свавілля чиновників»
Період діяльності: з 2014 року.
Формат: псевдожурналістська активність, тиск та прямі образи суддів, публікація персональних даних, публічні хибні обвинувачення.
Підтверджені факти:
судді офіційно заявляли про втручання в їхню професійну діяльність;
звернення надходили до ВРП та Мін’юсту;
у 2023 році ВРП ініціювала перевірку.
Джерела:
https://hcj.gov.ua/news/vrp-iniciyuye-perevirku-diyalnosti-go-ukrayina-proty-svavillya-chynovnykiv
Критично важливий момент:
Незважаючи на багаторічні скарги, кримінальних проваджень не послідувало, діяльність організації не була припинена, а судовий реєстр не містить рішень про ліквідацію.
При цьому:
Організація не критикувала ТЦК, не ставила під сумнів мобілізацію та не зачіпала силовий контур держави. Системі знадобилося 10 років на те, щоб припинити фактичну діяльність. І близько 2 років після прийняття заходів Вищою радою правосуддя.
Кейс Б. Андрій Святыня
Формат діяльності: блогер, стріми, продаж товарів та «курсів» під виглядом журналістики.
Основна платформа: YouTube. Додаткові канали: усі відомі соцмережі.
Канал:
https://youtube.com/@andriisviatyna3119
Зафіксовані елементи публічної діяльності:
продаж предметів, видаваних за коштовні камені;
комерційні стріми під журналістською риторикою;
конкурси та розіграші з заявленими призами в мільйони доларів;
агресивна та обсценна лексика щодо суддів та чиновників.
продаж курсів журналістики без відповідного дозволу, обіцянки надати відстрочку від мобілізації на 1 рік, і головне: відразу після покупки навчання Андрій Святыня обіцяє видати редакційне посвідчення.
Період активності: не менше 5 років.
Сукупний охоплення: понад 1 млн переглядів.
Реакція держави:
відсутність кримінальних справ;
відсутність обшуків;
відсутність силових дій;
діяльність продовжується без обмежень.
Окремої уваги заслуговує факт публічної та відкритої продажу журналістських посвідчень на масових торговельних платформах. На момент підготовки матеріалу в відкритому доступі розміщені оголошення, що пропонують:
«офіційне посвідчення журналіста»;
«онлайн-курси + прес-карта»;
«правовий захист», «дозвіл», «бронь» і навіть обіцянки безперешкодного перетину кордону.
Приклади таких оголошень (публікуються відкрито, без обмежень):
У низці оголошень прямо вказується ім’я організатора — Черненко Юлія Володимирівна, керівник проекту «Медіа простір». Покупцям обіцяють, що після оплати та отримання посвідчення:
до них «будуть ставитися інакше»;
з’явиться «бронь»;
зникнуть проблеми при перетині кордону;
статус журналіста забезпечить захист від тиску.
При цьому продавці видають фіскальні чеки, працюють роками та не приховують комерційний характер послуги.
Ключовий момент полягає не в оцінці цих пропозицій, а в реакції системи:
ця практика існує публічно, масово та тривалий час, не викликає помітних силових чи кримінально-правових наслідків і не стає предметом резонансних розслідувань,
незважаючи на прямі обіцянки переваг, пов’язаних з мобілізацією та статусом.
У контексті раніше розглянутих кейсів це посилює загальний висновок:
реакція держави залежить не від формальних порушень, а від того, чи зачіпає діяльність чутливі теми мобілізації, ТЦК та примусу.
Ключовий фактор:
У контенті відсутня системна критика ТЦК, мобілізації та силових методів держави. Навіть сам факт маскування продажу редакційного посвідчення під навчання журналістиці за 1 день може бути розцінено як фальсифікація документів.
Зв’язок з кейсом ЕСВ Інформ та Шавлюка
Проект ЕСВ Інформ та діяльність Шавлюка належать до одного кластера — антимобілізаційного дискурсу.
На відміну від Васильевича та Святыни:
Шавлюк та Стахиєв публічно ставили під сумнів законність мобілізаційних практик;
їх матеріали зачіпали чутливі зони влади;
після серії публікацій слідували медіа-атаки, а потім силова реакція.
Таким чином, відмінність між кейсами не в формі діяльності, не в рівні порушень і не в масштабі аудиторії.
| Критерій | Васильевич | Святыня | Шавлюк |
|---|---|---|---|
| Роки активності | 10+ | 5+ | Менше |
| Формальні порушення | Так | Так | Ні / спірно |
| Комерційна діяльність | Ні | Так | Ні |
| Критика ТЦК | Ні | Ні | Так |
| Реакція силових органів | Ні | Ні | Так |
Висновок (без прямих тверджень)
Аналіз цих кейсів дозволяє зафіксувати стійкий патерн:
система допускає навіть грубі порушення, якщо вони не зачіпають мобілізаційний контур;
система активується, коли критика стосується ТЦК та практик примусу;
правозастосування носить селективний, а не універсальний характер.
У цій логіці журналістика перестає бути питанням стандартів чи закону.
Вона стає питанням допустимого змісту.
X!. Повторюваний патерн: від публічного слова до кримінального переслідування
Розглядаючи кейси Олександра Шавлюка, Остапа Стахиєва та мій власний, важливо вийти за рамки окремих біографій та особистих обставин. Ключовим тут є не схожість людей, а повторюваність самого моделі розвитку подій.
Йдеться не про збіг обвинувачень, не про тотожність поглядів і не про схожі форми активності. Йдеться про структуру процесу, яка в цих історіях відтворюється з дивовижною точністю.
Точка старту — публічне слово
В усіх трьох випадках вихідною точкою стає публічна діяльність, пов’язана з темами, що перебувають у зоні підвищеної чутливості для держави:
аналіз чи критика практик мобілізації;
освітлення випадків силового тиску та процесуальних порушень;
роз’яснення прав громадян та
можливих форм правового захисту;
фіксація конкретних епізодів насильства чи зловживань з боку представників влади.
На цьому етапі йдеться виключно про слово — публікації, відео, коментарі, інтерв’ю.
Ні про заклики до саботажу, ні про насильницькі дії, ні про пряме порушення закону мови не йде.
Формування інформаційної рамки: «викриття»
Наступний етап — поява матеріалів в інституційних медіа, форматованих як «викриття».
Спільні ознаки таких публікацій:
фокус свідомо зсунуто з аналізу фактів на дискредитацію особистості;
зміст підмінено біографічними деталями, ярликами та оціночними характеристиками;
використовується лексика, що формує образ «соціально небезпечного» чи «недобросовісного» суб’єкта;
створюється відчуття моральної чи політичної неприйнятності фігуранта.
Формально такі тексти залишаються в рамках журналістського жанру та не містять прямих закликів до репресій.
Ефект легітимації
Такими формами, крім вказаних, можуть бути:
| Критерій | Васильевич | Святыня | Шавлюк |
|---|---|---|---|
| Роки активності | 10+ | 5+ | Менше |
| Формальні порушення | Так | Так | Ні / спірно |
| Комерційна діяльність | Ні | Так | Ні |
| Критика ТЦК | Ні | Ні | Так |
| Реакція силових органів | Ні | Ні | Так |
Сравнительный анализ: как работают спецслужбы постсоветского пространства
(на материале украинских кейсов и сопоставимых примеров РФ и Беларуси)
Рассматривая украинские кейсы — от Шавлюка до Остапа Стахива и связанных с ними медийных кампаний, — важно выйти за рамки локального контекста и посмотреть шире: какие институциональные механизмы запускаются, и насколько они уникальны.
При таком подходе становится очевидно, что речь идёт не о «специфике войны» или «исключительных обстоятельствах», а о наборе инструментов, хорошо знакомых по другим постсоветским юрисдикциям.
Общая логика: не что, а как
Ключевое сходство между Украиной, Россией и Беларусью заключается не в целях (они различны), а в методе:
Формирование образа угрозы через медиа
Легитимация этого образа как общественно опасного
Перевод медийного нарратива в юридическую плоскость
Силовое или
уголовно-правовое завершение процесса
Этот путь — от слова к делу — является системным, а не ситуативным.
Россия: кейс Навального как эталон репрессивного цикла
В российском контексте этот механизм был доведён до предельной формы на примере Алексея Навального:
сначала — многолетняя кампания «разоблачений»;
затем — юридическая сегментация обвинений (экономика, экстремизм, фонды);
далее — признание инфраструктуры «экстремистской»;
и, наконец, полная изоляция фигуры.
Важно:
ни один ключевой шаг не начинался сразу с уголовного дела.
Каждый этап предварялся медийной обработкой, создававшей ощущение «очевидности» последующих действий.
Беларусь: кейс Тихановской и переход от слова к изгнанию
Белорусский сценарий отличается не меньшей показательностью, но иным финалом.
В 2020 году:
сначала были тексты и сюжеты о «деструктивных силах»;
затем — обвинения в угрозе стабильности;
после — возбуждение уголовных дел;
итог — вынужденная эмиграция и институционализация образа «внешнего врага».
Беларусь демонстрирует переходную модель:
от административного давления к уголовному,
от отдельных дел — к массовой криминализации дискурса.
Здесь важно отметить:
репрессия оформлялась не как политическая, а как реакция на «правонарушения», «экстремизм», «угрозу безопасности».
Украина: текущая фаза и украинские кейсы
Украинская ситуация принципиально отличается по контексту — идёт война, страна находится под
экзистенциальным давлением.
Однако именно в таких условиях особенно важно следить за тем, какие инструменты становятся нормой.
На примере Шавлюка и Остапа Стахива прослеживается знакомый паттерн:
публикация серии материалов с чёткой оценочной рамкой;
формирование устойчивого образа «опасного субъекта»;
синхронизация риторики между разными медиа;
последующее силовое вмешательство и уголовные обвинения.
Формально:
речь идёт не о взглядах, а о «шахрайстві», «перешкоджанні», «поширенні інформації».
Фактически:
наказываются влияние, охваты, способность формировать альтернативный нарратив.
Общая точка пересечения трёх систем
Если убрать национальные различия, остаётся единая конструкция:
медиа выступает как первая инстанция;
спецслужбы — как вторая;
суд — как финальный оформитель уже принятого решения.
Журналистский текст в этой конфигурации перестаёт быть:
расследованием,
анализом,
мнением.
Он становится триггером.
Почему это важно фиксировать именно сейчас
История России показывает, чем заканчивается институционализация таких практик.
История Беларуси — как быстро временные меры становятся постоянными.
Украина сегодня находится между этими точками.
И вопрос заключается не в персоналиях, не в симпатиях и не в идеологических позициях, а в следующем:
останется ли журналистика пространством анализа —
или окончательно станет этапом силового процесса.
Это и есть тот рубеж, на котором украинские кейсы приобретают значение не только для Украины, но и для всей Европы.
Украина и Россия: сходство медиамеханик при разных названиях войны
Важно отдельно зафиксировать один принципиальный момент терминологии.
В Российской Федерации полномасштабная
война против Украины официально именуется властями как «так называемая СВО». Использование этой формулы в данном анализе не является признанием или легитимацией термина, а отражает исключительно то, как война обозначается в российском государственном и аффилированном медиадискурсе.
Именно в рамках этого навязанного названия в российском медиапространстве выстраивается устойчивая система пропаганды и подавления инакомыслия.
Сравнение логики медиатрансляции
Несмотря на различия в политическом устройстве и международном статусе, в медиапрактиках Украины и России можно выявить структурно сходные механизмы, если рассматривать не содержание, а логику подачи.
В России:
война подаётся через рамку «так называемой СВО»;
любое публичное несогласие автоматически интерпретируется как подрыв государства;
отказ участвовать или критика объясняются внешним влиянием, «вражеской пропагандой», «дискредитацией армии».
В Украине:
формируется устойчивая категория «ухилянта» как общественного образа;
индивидуальные правовые ситуации подаются в морально-оценочной рамке;
общественное осуждение подменяет правовой анализ.
В обоих случаях речь идёт не об одном материале или заявлении, а о постоянной трансляции, которая со временем нормализует определённый тип отношения к «неудобным» людям.
Почему акцент именно на формулировках имеет значение
Язык в условиях войны — это не нейтральный инструмент.
Он задаёт рамки допустимого.
Когда:
война получает эвфемистическое название;
или отказ от участия в ней превращается в моральное
преступление,
общество постепенно привыкает к тому, что право уступает место лояльности, а процедура — эмоции.
Принципиальная оговорка
Настоящий анализ не уравнивает Украину и Российскую Федерацию ни политически, ни юридически, ни морально.
Речь идёт исключительно о постсоветских информационных паттернах, которые:
могут воспроизводиться в разных странах;
проявляются в моменты высокого напряжения;
и требуют фиксации именно тогда, когда ещё возможна коррекция.
Общий источник методов: советская школа спецслужб
При анализе практик, применяемых спецслужбами в странах постсоветского пространства, неизбежно возникает один
неудобный, но принципиальный вопрос:
почему при разных флагах, риторике и внешне противоположных политических курсах методы работы оказываются поразительно похожими?
Ответ лежит не в текущей политике, а в институциональной памяти.
Большая часть кадрового ядра спецслужб постсоветских государств формировалась либо:
напрямую в советской системе,
либо у преподавателей, обучавшихся в СССР,
либо по методическим материалам, восходящим к одной и той же школе.
Речь идёт не о заговорах и не о координации, а о наследуемой профессиональной культуре.
Универсальные элементы этой школы
Независимо от страны, в практиках спецслужб бывшего СССР воспроизводятся одни и те же ключевые элементы:
Превалирование профилактики над правом
Сначала — нейтрализация угрозы.
Потом — юридическое оформление.
Информационная подготовка до процессуальных действий
Общественное мнение подготавливается заранее:
через «разоблачительные» материалы,
через дискредитационные ярлыки,
через моральную изоляцию объекта.
Слияние журналистики и оперативной работы
Формально независимые публикации:
становятся источниками для уголовных дел;
используются как «социальное обоснование» репрессий;
создают ощущение общественного запроса на силовые действия.
Персонализация угрозы
Вместо анализа явлений — фокус на конкретных людях:
блогер,
активист,
юрист,
журналист.
Система всегда работает проще, когда у угрозы есть лицо.
Почему это не совпадение
Сходство методов не объясняется «заимствованием» или «подражанием».
Оно объясняется тем, что одна и та же школа формировала одинаковые ответы на кризисы:
инакомыслие = потенциальная угроза;
публичность = усиление
риска;
нейтрализация через изоляцию = эффективное решение.
Именно поэтому в разных странах мы видим одинаковые цепочки:
публикация → резонанс → силовые действия → уголовное дело.
Меняются формулировки, статьи кодексов и политические лозунги.
Механизм остаётся.
От Навального до Беларуси — разные страны, одна логика
Российский кейс с Алексеем Навальным и белорусский кейс с репрессиями против оппозиции при режиме Лукашенко часто воспринимаются как уникальные трагедии конкретных стран.
Однако при сравнении видно, что:
сначала формировался образ угрозы;
затем — общественное оправдание давления;
и только после этого — юридическое оформление.
Украинские кейсы, о которых идёт речь в этом
материале, не тождественны по масштабу и контексту, но структурно укладываются в ту же логику.
Именно это и требует анализа — не для уравнивания, a для предупреждения.
Почему фиксация этих паттернов критически важна
Проблема не в конкретных людях и даже не в конкретных спецслужбах.
Проблема в том, что
непроанализированная система склонна воспроизводить себя.
Если:
журналистский текст автоматически становится оперативным инструментом,
общественное осуждение подменяет правовую процедуру,
а «профилактика» оправдывает любое давление,
то пространство для прав человека сужается независимо от страны.
Ключевой вывод
Речь идёт не о «плохих» или «хороших» государствах.
Речь идёт о постсоветском инерционном механизме, который активируется в условиях войны, страха и мобилизационной логики.
И если этот механизм не называть, не описывать и не фиксировать —
он продолжит работать, меняя лишь вывески и термины
Редакционное уведомление
В настоящий момент редакция проекта «Орден Сопротивления» работает над следующим этапом развития инициативы.
Мы начали поиск и проработку безопасных способов фиксации и хранения чувствительных данных, связанных с фактами преследований, насилия, давления со стороны государственных структур и аффилированных с ними лиц.
Речь идёт не о публикации «по горячим следам» и не о немедленном обнародовании материалов, a о создании защищённого электронного архива.
Цель этого архива — долгосрочная фиксация:
личных историй преследования;
документальных подтверждений;
цифровых следов давления и репрессий;
свидетельств, которые по объективным причинам не могут быть опубликованы сразу.
Мы считаем важным сначала создать безопасную инфраструктуру —
и только потом предлагать людям доверить нам самое уязвимое.
их личный опыт.
Работа продолжается. Во имя Справедливости.
STALKER